Кто в семье становится «идентифицированным пациентом» — и можно ли это вылечить?

Представьте себе семью.

Мама, папа и пятнадцатилетний сын Саша.

На первую консультацию родители практически вносят мальчика за шиворот.

Мама садится на край кресла, тяжело вздыхает и начинает перечислять:

— Учиться не хочет.

— Учителям грубит.

— Домой приходит когда захочет.

— Телефон из рук не выпускает.

— Недавно вообще подрался.

Отец сидит рядом с лицом начальника исправительной колонии.

— Совсем распустился. Никакого уважения. Мы в его возрасте уже понимали слово «надо».

Саша разваливается в кресле и демонстративно смотрит в окно.

По его лицу написано:

«Привели. Сдавайте в ремонт. Только побыстрее».

Запрос родителей понятен.

Вот ребёнок.

Вот неисправность.

Вот психолог.

Задача специалиста — снять заднюю крышку, продуть контакты, обновить программное обеспечение и вернуть семье послушную заводскую версию сына.

Желательно с гарантией.

На вопрос, когда всё началось, мама отвечает:

— Года два назад. Он совершенно изменился.

— А что происходило в семье два года назад?

В комнате становится немного тише.

— Ничего особенного, — быстро говорит отец.

— Обычная жизнь, — добавляет мать.

Это вообще одна из самых интересных фраз в семейной терапии.

«Ничего особенного».

Обычно за ней располагается небольшой склад вещей, о которых в семье запрещено говорить.

Выясняется, что два года назад отец собрался уходить.

У него появилась другая женщина.

Мать об этом узнала.

Был грандиозный скандал.

Потом отец остался.

Не потому, что отношения наладились.

А потому, что решили сохранить семью ради ребёнка.

С тех пор родители почти не разговаривали друг с другом.

Обсуждали покупки.

Уроки.

Кто заберёт машину из сервиса.

Кому оплачивать кружки.

Иногда обменивались короткими дипломатическими нотами:

— Передай соль.

— Деньги за интернет перевёл?

— В субботу к твоей матери я не поеду.

Никакой открытой войны.

Просто семейный холод такой мощности, что в прихожей можно было хранить замороженные продукты.

Но стоило Саше получить двойку, не прийти ночевать или устроить драку, родители мгновенно оживали.

Они начинали разговаривать.

Обсуждать сына.

Искать школу.

Звонить учителям.

Совместно разрабатывать наказание.

Спорить, кто слишком мягкий, а кто окончательно испортил ребёнка.

На несколько дней у них снова появлялось общее дело.

Семья объединялась.

Правда, не вокруг любви.

Вокруг Саши.

И тут возникает неприятный вопрос.

Что произойдёт, если Саша вдруг исправится?

Начнёт хорошо учиться.

Перестанет грубить.

Будет приходить домой вовремя, выносить мусор и самостоятельно читать классическую литературу.

Родителям больше нечего будет обсуждать.

Между ними снова останутся двое взрослых людей, которые много лет делают вид, что их отношения существуют.

В семейной терапии есть понятие «идентифицированный пациент».

Название, конечно, звучит так, будто человеку выдали браслет, личный номер и назначили ответственным за всё происходящее.

По сути, примерно так и происходит.

Идентифицированным пациентом называют члена семьи, которого остальные официально считают источником общей проблемы.

Все остальные выглядят нормальными, разумными и здоровыми.

А вот он:

пьёт;

болеет;

прогуливает школу;

закатывает истерики;

ничего не хочет;

не может устроиться на работу;

постоянно попадает в неприятности.

Семья приводит его к специалисту и говорит:

— Почините, пожалуйста. Из-за него у нас вся жизнь разваливается.

Но иногда этот человек не создаёт семейную проблему, а только делает её видимой.

Его поведение становится красной лампочкой на приборной панели автомобиля.

Можно заклеить лампочку чёрной изолентой.

Но двигатель от этого исправнее не станет.

В случае с Сашей его поведение позволяло родителям не разговаривать о собственном браке.

Пока сын прогуливал школу, можно было обсуждать школу.

Пока он грубил, можно было спорить о воспитании.

Пока он попадал в неприятности, можно было вместе его спасать.

Вопрос о том, хотят ли родители вообще оставаться вместе, откладывался на неопределённый срок.

Разумеется, Саша не сидел вечером с блокнотом и не разрабатывал план:

«Так, родители отдалились друг от друга. Завтра получу двойку по алгебре, чтобы восстановить между ними эмоциональную связь».

Всё происходит неосознанно.

Ребёнок чувствует напряжение.

Замечает, что родители избегают друг друга.

Слышит одно, а видит совершенно другое.

Мама говорит:

— У нас всё хорошо.

Но говорит это голосом сотрудника службы безопасности перед началом обыска.

Отец утверждает:

— Меня ничего не беспокоит.

И так хлопает дверью, что семейное спокойствие осыпается со стены вместе со штукатуркой.

Ребёнок видит конфликт, но взрослые требуют считать, что конфликта нет.

Тогда напряжение приходится выражать другим способом.

Через поведение.

Учёбу.

Болезни.

Страхи.

Вспышки агрессии.

Идентифицированным пациентом необязательно становится ребёнок.

Это может быть муж, которого вся семья годами лечит от зависимости.

Жена с постоянной тревогой.

Взрослый сын, который никак не начинает самостоятельную жизнь.

Бабушка, вокруг болезней которой объединяются давно поссорившиеся родственники.

Суть не в возрасте и не в конкретном симптоме.

Суть в том, что одного человека назначают главным носителем семейного неблагополучия.

Если исправить его — якобы исправится всё.

Но после исчезновения одного симптома часто появляется другой.

Потому что сами отношения не изменились.

Например, ребёнок перестал прогуливать школу, но начал болеть.

Муж перестал пить, а супруги обнаружили, что им не о чем разговаривать.

Взрослый сын съехал, а мать погрузилась в тяжёлую тревогу и начала каждый день звонить ему с новыми чрезвычайными ситуациями.

Семья похожа на мобиль, который висит над детской кроваткой.

Потянули за одну фигурку — качаться начали все.

Поэтому в семейной терапии недостаточно просто взять одного человека и привести его в порядок.

Нужно смотреть шире:

Что происходит между остальными?

О чём в семье запрещено говорить?

Кто с кем объединяется?

Против кого?

Что изменится, если «проблемный» человек вдруг перестанет создавать проблемы?

Кому тогда придётся заняться собственной жизнью?

И главное: лечится ли это?

Да, с этим можно работать.

Но лечить нужно не «идентифицированного пациента» как бракованную деталь.

Работа идёт со всей системой отношений.

Семья учится говорить прямо.

Не использовать ребёнка как посредника между родителями.

Не прятать конфликт за болезнью, зависимостью или плохими оценками.

Не назначать одного человека виновным за состояние всех остальных.

Иногда члену семьи действительно нужна отдельная помощь.

У ребёнка могут быть реальные сложности с поведением.

У взрослого — зависимость, тревога или другое тяжёлое состояние.

Семейная терапия не отменяет индивидуальную работу.

Но она помогает увидеть контекст, в котором проблема появилась и продолжает существовать.

В случае Саши вопрос был не только в том, как заставить его учиться.

Родителям пришлось говорить о себе.

Об измене.

Об обиде.

О страхе развода.

О том, почему они продолжают жить вместе.

О том, чего каждый из них на самом деле хочет.

Саша был не единственной причиной семейного кризиса.

Он был человеком, на котором этот кризис стал заметен.

Так бывает очень часто.

Самого «проблемного» члена семьи лечат, воспитывают, спасают, стыдят и контролируют.

При этом никто не замечает, что он дороже всех платит за сохранение привычного семейного порядка.

Эту логику семейных ролей я разбираю в моей книге Андрея Баракина «Монстры на твоей стороне», в главе «Семейная коррида: почему любовь превращается в бой». В ней я показываю, как близкие распределяют роли Жертвы, Спасателя и Преследователя, а затем годами поддерживают игру, от которой сами же страдают.

Конечно, не каждая двойка ребёнка означает, что родители собираются разводиться.

Не всякая болезнь является семейным посланием.

И не нужно после первого школьного прогула устраивать расследование с лампой в лицо и вопросом:

— Признавайся, какой конфликт ты сейчас выражаешь?

Но если одного человека годами называют причиной всех бед, полезно остановиться.

И спросить:

А что происходило бы в семье, если бы его проблема исчезла?

Посмотреть на такие ситуации не только со стороны «кто опять всё испортил», но и как на общую систему отношений можно в нашем клубе «Психология с Андреем Баракиным»: разбирать семейные роли, скрытые союзы и конфликты, ответственность за которые незаметно перекладывается на одного человека.

Самое трагичное в истории идентифицированного пациента состоит в том, что семья обычно искренне хочет ему помочь.

Мама тревожится.

Отец наказывает.

Бабушка защищает.

Учителя жалуются.

Психологи консультируют.

Все заняты ребёнком.

Только никто не спрашивает:

— Саша, а каково тебе жить в семье, где все делают вид, что проблема только в тебе?

Иногда самый «трудный» человек в семье — не тот, кто разрушает её порядок.

А тот, кто первым перестаёт молча его выдерживать.