История Надежды | Система Баракина

ВАЖНО: Текст содержит описание тяжёлых, травмирующих событий, связанных с потерей близкого человека. Это может стать триггером для чувствительных людей. Пожалуйста, позаботьтесь о своей эмоциональной безопасности при чтении. Эта история публикуется с полного согласия и разрешения её героини. Я признателен ей за смелость и доверие. За годы практики я слышал сотни историй — о потерях, предательствах, обидах. Но однажды в нашу группу пришла женщина, чей рассказ заставил всех замолчать до конца сеанса. Ее звали Надежда. И ее история — это то, с чем не должен сталкиваться ни один родитель. На одном из наших еженедельных созвонов, где мы разбираем вопросы и проводим терапевтические сессии, Надя поделилась своей историей. И то, что она рассказала, было похоже на выдержку из протокола страшной трагедии. «Мне 60 лет. Двенадцать лет назад в аварии погибла моя дочь, ей было 22 года. Училась в Казани на пятом курсе, на дизайнера. Вместе с ней умерла и я. До сих пор не могу справиться с этим». Это было только начало. Она рассказала, как первые четыре года сидела на антидепрессантах, как ходила по психологам, но никто не мог ей помочь. Как испортились отношения со старшей дочерью, которая не могла простить ей этой вечной скорби и ревновала к умершей сестре. Как после гибели дочери на нее посыпались все болезни: диабет второго типа, проблемы с суставами, давление. В какой-то момент она принимала от 35 до 50 таблеток в день. Представляете? Пятьдесят таблеток в день. Это не жизнь, это существование, пропитанное болью и лекарствами. Но самым страшным было не это. Самым страшным было ее сильнейшее чувство вины. Трагедия произошла 16 января. «Этот день был как будто проклят», — рассказывала Надя. За месяц до этого у нее в доме без всякой причины разбились три зеркала. Накануне, 15 января, она смотрела в окно и увидела, как на заснеженной дороге столкнулись две машины, как будто Вселенная предупреждала ее об опасности. Дочь звонила ей утром, спрашивала, ехать или не ехать из Казани. «Я ей то говорю: "Не едь", то говорю: "Ну ладно, едь". Понимаете? — голос Нади срывался. — Она еще сказала, что во сне домового видела, и он сказал, что все будет хорошо. Я и говорю: "Ну, если домовой сказал, ладно, едь". То есть я дала добро ехать». В этой фразе — «я дала добро ехать» — была сконцентрирована вся боль ее двенадцатилетней трагедии. Она взвалила на себя ответственность за смерть своего ребенка. Вечером, около половины седьмого, когда она готовила ужин, раздался грохот в кухонное окно. Просто удар. Окно не разбилось, но она выбежала на улицу — никого. А потом выяснилось, что именно в этот момент и произошла авария. На трассе машину занесло, вынесло на встречную полосу, где в нее на полной скорости врезался груженый самосвал. Она рассказывала это, и я видел, как она заново проживает каждую секунду того кошмара: как она звонила дочери, а телефон не отвечал; как нашла номер того парня, что был за рулем; как чужой мужской голос в трубке сказал: «Тут произошла авария, все погибли. И ребенок тоже». Они приняли ее худенькую дочь за ребенка… Я слушал ее, и у меня самого к горлу подкатывал ком. В группе стояла мертвая тишина. Это была одна из тех ситуаций, когда слова бессильны. Но я знал, что слова и не нужны. Нужен инструмент. «Надя, — сказал я, — давайте выполним технику, которая поможет. Вы смотрели лекцию про ДПДГ?». Я предложил ей поработать с этой техникой прямо сейчас, на эфире. Мы начали с оценки ее состояния. По шкале от 0 до 10, где 10 — это максимальное переживание, она поставила себе «десять». Ее буквально трясло. Я попросил ее начать следовать за моими инструкциями, и при этом удерживать в сознании самый страшный образ той трагедии. Мы делали раунд за раундом. Это тяжелая работа. Слезы текли по ее щекам, но она продолжала. После первого блока я спросил: «Сколько сейчас?». «Девять», — ответила она. Уже не десять. Мы продолжили. «Сколько сейчас?». «Шесть». Еще один раунд. «Четыре». Еще. «Три». За один сеанс мы смогли снизить уровень ее горя с десяти до трех баллов. Это не значит, что боль ушла навсегда. Но это значило, что мы пробили брешь в стене ее двенадцатилетнего страдания. Она впервые за много лет почувствовала облегчение. Но, как это часто бывает в терапии, сняв верхний, самый острый слой боли, мы добираемся до более глубоких, застарелых ран. На одной из следующих встреч Надя пришла с другим запросом. Она рассказала мне две истории из своего детства. Первая история. Ей лет шесть-семь. Ее пригласили на день рождения к соседским девочкам. Они жили богато: в доме стояло пианино, на них были красивые нарядные платья. А мама у Нади была одна, денег не хватало. И на тот праздник она пошла в простом ситцевом костюмчике: штанишки и кофточка, как у мальчика. «Мне было так стыдно, — вспоминала она, — что я такая». Вторая история. Первое сентября, она идет в первый класс. У всех детей — большие букеты астр и гладиолусов. А у нее денег на цветы не было. И мама утром нарвала ей в саду веточки цветущей вишни. И она шла на линейку с этим «веником», и ей снова было невыносимо стыдно. Она даже не подарила его учительнице, а по дороге выбросила в канаву. Вы чувствуете? Две простые детские истории. Стыд за то, что она «не такая». Недостаточно хорошая, недостаточно нарядная, недостаточно богатая. Это чувство «я плохая» она пронесла через всю жизнь. И тогда я понял, что нам нужно сделать. Есть такой удивительный психологический прием: мы можем мысленно вернуться в прошлое и перепрожить те ситуации, которые оставили шрам. Наша психика не отличает реальность от ярких фантазий и так мы можем исцелиться. Если все сделать правильно, то результат будет поразительный. «Надежда, — сказал я, — закрывайте глаза. И представьте, что вы сейчас идете в магазин с маленькой Надей». И они пошли. Мысленно. Купили той маленькой девочке самое красивое платье. Надежда купила ей плюшевого мишку. Потом они пошли в цветочный и выбрали шикарный букет. И с этим букетом и с мишкой, в новом платье, маленькая Надя снова пошла на тот день рождения. И на ту школьную линейку. И я спросил: «Как она себя чувствует сейчас?». «Она счастлива, — ответила Надежда, и я услышал, как ее голос изменился. — Она улыбается». В тот момент мы не просто «переодели» маленькую девочку. Мы исцелили рану, которая болела в душе Надежды несколько десятков лет. Мы научили Надю не стыдиться себя. А потом мы снова вернулись к ее маме. Я попросил ее представить, как она, взрослая Надежда, подходит к своей маме, которая одна, которой тяжело живется. И они снова пошли в магазин. Надя купила ей мебель, о которой она, может быть, мечтала. Она дала маме деньги, чтобы она могла ни в чем себе не отказывать. Надежда обняла маму, сказала, как сильно ее любит. Это была очень глубокая, очень эмоциональная работа. В конце сеанса Надя плакала. Но это были уже не слезы горя. Это были слезы облегчения. Слезы исцеления. «Вы знаете, — сказала она мне, — у меня плечи расправились. Мне легко стало. Будто камень с души упал». Я не просто так подробно описываю всю эту работу и рассказываю истории про платье и веточки вишни. На первый взгляд кажется, что они никак не связаны с главной трагедией. Но на самом деле связь здесь есть. Эти детские эпизоды создали в Надежде убеждение: «я плохая», «со мной что-то не так». Она пронесла это ощущение через всю жизнь. И когда случилась авария, её психика просто нашла этому страшное доказательство – «Это я виновата». Поэтому чувство вины стало таким сильным - оно попало на уже готовую почву. Вот что такое психология. Это не волшебство. Это работа, иногда - очень тяжелая. Но это работа, которая позволяет нам вернуться в сложные и тяжелые моменты жизни и провести там необходимую внутреннюю работу. И тогда боль, которая могла быть с человеком годами, начинает отступать. Появляется возможность вздохнуть, и в жизни снова появляется смысл. Смысл, чтобы просто жить эту жизнь.